ОРИГИНАЛЬНЫЙ ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ СЕРИАЛ NETFLIX
Знаю, сейчас такое нельзя говорить.
Искусством может быть всё. Все вокруг артисты.
Люди подают в суд:
«Я не могу печь свадебный торт для гей-пары,
потому что торт — мое искусство».
Кроме политического аспекта,
достойного осуждения, есть еще аспект…
У меня для вас новости, мистер Пекарь. Если это едят, это не искусство.
Если вы можете сказать: «Я буду это и чашку кофе», это не искусство.
Это закуска.
- Да? - Привет.
Расскажите о своих текущих проектах.
О текущих проектах? Дайте телефон. Я вам позвоню.
Как научиться юмору?
Как обрести чувство юмора? Точно так же, как рост.
Да.
Расскажешь, как кто-то выкладывал съемки в Instagram?
Я на улице, и парень говорит: «Я увидел это в Instagram и решил зайти».
Кто выложил это в Instagram?
Согласен. Не верится.
Правда, это плохая идея?
Помню, как впервые осознала, что у меня нет таланта.
В детстве я играла на виолончели,
и у нас был школьный оркестр. В каждой школе был оркестр.
В каждой государственной школе был оркестр.
И тебе давали виолончель.
В какой-то момент — не помню, сколько мне было, —
школа забрала эти виолончели,
и если ты хотел продолжать, надо было купить собственную.
И я очень хорошо помню, как говорила это родителям:
«Придется вернуть виолончель и купить виолончель».
Помню, мы жили в маленьком двухуровневом домике.
Там было, не знаю, четыре ступеньки, а потом кухня.
Я сидела на лестнице и слушала разговор родителей.
Я слышала, они обсуждали, как им оплатить виолончель.
И я пошла на кухню,
хотя не должна была знать, что они это обсуждают,
и сказала: «Не покупайте мне виолончель.
Я недостаточно хорошо играю.
Оно того не стоит. Не надо тратить на это деньги».
И мама сказала: «Ну, это потому, что ты мало занимаешься.
Занималась бы больше — играла бы лучше».
А я ответила: «Нет, я играла бы лучше,
но всё равно недостаточно хорошо».
Но мне нравилось. Больше мне никогда не нравилось то, что не получалось.
Когда играет весь оркестр, не слышно, как плохо играю я.
Это так чудесно.
К тому же моим детским кумиром был Леонард Бернстайн.
Когда я была маленькой,
Леонард Бернстайн вел телешоу «Молодежные концерты».
Оно шло по воскресеньям.
Я ждала воскресений, чтобы увидеть Бернстайна.
Я его обожала.
На эти концерты ходили реальные дети. И я смотрела, как дети заходят.
Я поняла, что они настоящие, лишь спустя пару лет.
«Это настоящие дети?» Кажется, я считала их актерами.
По-вашему, о чём эта музыка?
Музыка — это ноты.
Прекрасные ноты и звуки, сложенные таким образом,
что мы получаем удовольствие, слушая их. Вот и всё.
Он всё объяснял по телевизору,
а еще он выглядел именно так, как дети представляют себе дирижера.
Это тоже очень помогало.
«Вот что можно сделать на этом инструменте,
и это не ты, Фран.
Ты на это не способна». Сколько бы ни занималась. Я знала.
Вот и всё.
Я знала, что такое талант,
поскольку хорошо понимала, что в этой области у меня его нет.
В раннем детстве я мечтала быть художницей и думала:
«Почему ты от этого отказалась?»
А потом поняла: «Ты решила не быть художницей. Это слишком приятно».
Мне приятно рисовать.
Какой бы суровой судьей я ни была для других,
я намного строже с самой собой.
Это как когда люди говорят: «Почему евреям нельзя есть бекон?»
А я всегда отвечаю: «Это слишком вкусно.
Слишком вкусно!»
В какой-то момент кто-то сказал: «Это очень вкусно. Нет».
Так что в какой-то момент, не осознавая этого, я решила:
«Рисовать слишком приятно. Нет».
Откуда у тебя чувство юмора? Оно врожденное или приобретенное?
Я бы сказала, врожденное: я не старалась его взращивать.
На самом деле, оно было наказуемо.
В детстве… Я была девочкой. У тебя нет такого опыта.
И мама сказала мне, когда мне было примерно лет 12:
«Не шути рядом с мальчиками. Мальчики не любят шутниц».
К сожалению, она ошибалась.
Единственный приз — в девятом классе
я получила награду «Самая остроумная в классе»
и боялась нести ее домой.
Что это была за школа, где выдают такие награды?
Средняя школа Морристауна.
Мое последнее законченное образование.
- Ты была самой остроумной в классе? - Да.
Там это было несложно.
Я не соперничала с Оскаром Уайлдом.
Помню, когда мне было лет 12–13,
я была в родительском доме. Я там жила.
И я помню, как лежала на газоне, смотрела в небо и думала:
«Как мне отсюда выбраться?»
Не то чтобы у меня было детство в стиле Диккенса. Но мне оно не подходило.
Не то чтобы место было плохим.
Просто я чувствовала: оно мне не подходит.
Почему столько молодежи по-прежнему приезжает в Нью-Йорк? Что в нём такого?
Нью-Йорк. Вот что в нём такого.
А чего здесь нет?
Вот как надо на это смотреть. Они все не отсюда.
Приезжают сюда.
Одна из причин, по которой люди в мое время приезжали,
была их гомосексуальность.
Теперь это разрешено везде.
Так что…
Но мы приезжали, потому что там жить было невозможно.
И таким образом создалась
плотная группа рассерженных гомосексуалов,
что всегда полезно для города.
Для города нет ничего лучше,
чем плотная прослойка рассерженных гомосексуалов.
А позднее — очень довольных гомосексуалов,
когда они узнают, что здесь так весело!
Многие из моих знакомых, приехавших в Нью-Йорк из других мест…
Многие люди добились больших успехов.
Больше, чем родившиеся в Нью-Йорке.
Потому что те, кто родился в Нью-Йорке, понимали, как это сложно.
Но если ты не знал, как это сложно, ты просто приезжал.
В юности я писала стихи.
Я зашла в офис Grove Press,
издававшего очень почитаемую, богемную прессу,
с книгой моих стихов.
Хочу отметить, я зашла туда босиком.
Я бродила по Нью-Йорку босиком.
Поразительно, что я жива после прогулок босиком по Нью-Йорку.
Я вошла и положила рукопись на стол секретаря.
И сказала: «Я поэт».
«Я поэт». Серьезно?
«Привет, Джон Донн. Я поэт.
И я хочу передать эту рукопись». «Хорошо», — сказала она.
И я оставила ее там, а потом ждала каждый день
письма, в котором было бы написано:
«Мы так рады, что открыли вас, великого поэта».
Наконец-то пришло письмо: «Тем не менее, спасибо».
Но после выхода моей первой книги я сразу подумала:
«Слава богу, ту книгу не издали».
Я была ужасным поэтом, а после этого непременно был бы второй тираж.
Мне очень повезло, что меня отвергли.
По легенде, вас исключили из школы, и вы поехали в Нью-Йорк.
Как вы выживали? Что вы делали, приехав в Нью-Йорк?
Меня это не пугало.
По крайней мере, я не думала, что не ничего не умею.
ФРАН ЛЕБОВИЦ ПИСАТЕЛЬ-САТИРИК
Это поразительно, учитывая мои неудачи в школе,
что до этого было моей единственной профессией.
Большего провала в учебе и представить нельзя: выгнали из школы.
У меня за спиной не было успешной и воодушевляющей жизни.
Но я не думала об этом.
Я поехала в Нью-Йорк, чтобы стать писательницей, вот и всё.
В детстве я любила писать.
Я любила писать, пока не получила первый оплачиваемый заказ.
И сразу возненавидела.
Я знаю,
пожалуй, только одного очень хорошего писателя,
который любит писать.
Только один любит писать. Почти все, кто любит писать, — ужасные писатели.
Конечно, они любят писать. Я люблю петь. Но пою ужасно.
Нет ничего удивительного в том, чтобы любить делать то, что не умеешь.
Дело вот в чём.
Ты можешь многое делать не очень хорошо,
и ничего плохого нет в том, чтоб делать что-то неуклюже, плохо или ужасно,
но наедине с собой.
Не делись этим.
Думаю, люди обязаны показывать миру…
Не великое. Мало кто на это способен.
Но то, что лучше, чем показывают другие.
Теперь всё показывают. Абсолютно всё.
С моральной точки зрения это нестрашно,
но мне интересно, как эти люди…
Люди, которые делали так всегда,
которые молоды и всегда жили в таком мире…
Интересно, как они будут о чём-то судить.
И поскольку, по сути, разграничивать — это моя профессия
и судить — моя профессия,
я не думаю, что в молодом поколении есть такие люди, как я.
Им бы не позволили такими быть.
Не скажу, что моя жизнь идеальна и что люди меня обожают,
но они…
Они либо невероятно критичны,
типа: «Ненавижу вашу прическу. Вы должны умереть».
Либо перехваливают других.
«Это великолепно. Вы молодец. Продолжайте. Вы молодец».
Я бы сказала:
«Прическа? Никого не должны убивать за прическу.
Но твои тексты? Хватит. Не продолжай. Ты не велик».
Как-то я тебя спросила…
Ты же часто подчеркиваешь, что любишь писать.
Такое редко услышишь от писателя.
ТОНИ МОРРИСОН
Я спросила, почему ты любишь писать. Ты сказала: «Иначе реальность накроет».
Надо сказать, когда я закончила первую книгу, «Самые голубые глаза»,
был период очень глубокой меланхолии, и я…
Теперь я знаю.
Я могу предвидеть это чувство, заканчивая работу над романом.
После завершения финальной ревизии,
этой постоянной доработки,
когда я уже убедилась, что выбрала самые подходящие слова.
Но это правда.
«Реальность накроет» — возможно, слишком резкое выражение, но, конечно…
Я просто цитирую тебя, очень точно.
Главное, что нужно писателю, художнику, любому творцу, — это талант.
И самое лучшее в таланте — это единственная известная мне вещь,
которая распределяется среди населения земли
совершенно произвольно.
Он не связан ни с чем. Его невозможно купить.
Ему невозможно научиться. Невозможно унаследовать.
Невозможно. Он не передается генетически.
Он рассыпан, как песок, по всему миру, и может проявиться где угодно.
На земле много мест, где, даже обладая талантом,
человек лишен возможности его проявить.
Таких мест много, но…
Возможно, поэтому люди всегда,
особенно в этой стране,
пытаются объяснить успех книги или…
Я не имею в виду коммерческий успех.
…объяснить чем-то, кроме таланта.
Потому что людей это бесит.
Эдит Уортон была богата, когда начинала?
Очень богата. Невероятно.
Она была чрезвычайно богата.
Главное, что делает Эдит Уортон великим писателем, — талант.
Но эта книга вышла
благодаря ее богатству и классовым привилегиям.
Очень увлекательная книга.
Но люди этого класса крайне редко писали книги.
Почти все писавшие об этом классе не принадлежали к нему.
Это было… Невероятно, особенно для женщины.
В эпоху Эдит Уортон
было много других богатых женщин, и они не писали книг.
Раз уж богатые женщины будут всегда, пусть среди них встречаются такие.
Я хочу прочесть письмо из «Нью-Йорк Таймс» от 31 июля.
Из статьи, что я читал вчера.
«Администратор городского отдела образования осудил
использование на экзамене по чтению
отрывка из "Эпохи невинности" Эдит Уортон».
Вот как начинается этот отрывок:
«В Нью-Йорке все решили,
что графиня Оленская "потеряла прежнюю привлекательность"».
Жалоба заключается в том, что «для девушек, сдающих экзамен»,
упоминание о потере привлекательности будет «ударом по психике».
Конец цитаты.
Не говоря уже о графинях — те, вероятно… Знаешь, это как…
Я всегда старалась не обидеть ни одну графиню.
Что сказать? Это бред!
То есть… Но я в восторге.
Это единственный способ заставить их читать Эдит Уортон, если на то пошло…
СТИВИ УАНДЕР МАРВИН ГЭЙ
Артист, если он настоящий артист, заинтересован лишь в одном:
пробудить умы людей.
Чтобы мужчины и женщины осознали,
что есть нечто большее, чем то, что мы видим на поверхности.
ВСПОМИНАЯ МАРВИНА ГЭЯ РЕЖИССЕР — Р. ОЛИВЬЕ
Это всегда отражается в музыке настоящего артиста
или его работах, картинах.
Теперь с начала. С самого начала.
С начала.
Сейчас идет вамп.
Скажем, пусть таких будет четыре.
Мне нравится.
Я понимаю, как делаются многие вещи.
Не то чтобы я это делала, но я знаю, как создают картины.
Но не знаю, как пишут песни.
Ладно, сыграйте мне разок.
Я знаю, как пишут тексты, но не знаю, как пишут музыку.
И иногда я ловлю себя на мысли…
Я смотрела записи крупных концертов очень популярных музыкантов.
Теперь повсюду эти камеры,
и можно видеть лица людей.
И я всегда, когда смотрю такое, очень интересуюсь зрителями.
И я вижу это, и я…
Ты видишь, как люди счастливы и благодарны за эту музыку.
Особенно если это популярная музыка их юности.
Неважно, какой была популярная музыка их юности:
Фрэнк Синатра или Билли Джоэл, Дэвид Боуи или Кью-Тип.
Это о: «Помнишь наше первое свидание?
Играла эта музыка. Помнишь?»
Это крайне важно для людей.
И они любят того, кто им это дал.
И всё это для них загадка.
Никого не любят так, как музыкантов.
Ни одно искусство… Люди любят музыкантов.
Их очень любят,
потому что они дают возможность выражать свои эмоции и воспоминания.
Другие виды искусства не делают этого.
Я правда считаю, что музыканты…
Возможно, музыканты и повара
создают больше всего удовольствия в жизни людей.
Музыка в стиле «мотаун», пользовавшаяся популярностью,
когда я была подростком…
Когда я слышу ее, я сразу становлюсь счастливее.
Она точно делает меня счастливее.
Мало что так же сработает.
Считаю ли я, что мотаун — лучшая музыка всех времен?
Вообще-то, нет.
Но если ты спросишь меня, делает ли она меня счастливее, — да.
Это очень важно для людей.
Музыка делает людей счастливее и не причиняет им вреда.
Почти все вещи, помогающие чувствовать себя лучше, вредны.
Это необычно.
Это как наркотик, который не убивает.
Быть в физическом контакте с другими артистами очень важно.
Тусоваться.
Тусоваться важно.
Был клуб Макса…
Клуб Макса и миллионы других мест, до этого тоже.
В Нью-Йорке. В Париже. В разные времена, в разных городах.
Но это очень важно.
И я помню: когда Майкл Блумберг издал закон о курении,
а я тогда еще разговаривала с ним,
я сказала: «Знаешь, как называются
посиделки артистов в барах и ресторанах,
когда они говорят, пьют и курят?»
Он говорит: «Как?» А я: «Это называется "История искусства"».
Просто подумай. Если бы Пикассо пришлось вставать и выходить курить,
он мог что-то упустить.
Ты считаешь, что великий спортсмен равен великому артисту?
Думаю, великий спортсмен равен великому танцору.
Но не великому писателю.
Я не согласен.
Я знаю. Я в шоке.
Ошеломительно.
Я бы сказал, для меня…
Только мои родственники не согласны со мной так же, как ты.
Я бы… Майкл Джордан равен Синатре,
Микеланджело…
…Каунту Бейси, Дюку Эллингтону.
Он на этом уровне. Нельзя… Я так считаю!
Возможно, он на том же уровне в своем спорте. Не спорю. Не знаю.
Все называют его величайшим баскетболистом. Я тебе верю.
Об этом я не буду с тобой спорить.
Дело не только в том, что он великий… Но что человек…
В какой бы сфере ты ни работал, попадая на этот уровень, ты в пантеоне.
Конечно, я согласна, они на высочайшем уровне.
Но через 40 лет после его смерти
никто не будет слушать записи Майкла Джордана,
как слушают Дюка Эллингтона.
Дюк Эллингтон всегда может быть с тобой, это…
Это не просто виниловая пластинка.
Это запись его работы. Она сохранилась.
Майкл Джордан уже не играет в баскетбол.
Он не оставил постоянную запись.
Ты смотришь старые матчи Майкла Джордана?
Это возможно.
Я знаю.
Я знаю, что так можно. Но ты это делаешь?
Часть впечатлений от игры — это ее финал.
- Но… - И он известен.
Но после…
Пикассо всё еще рисует? Он еще рисует?
Нет, но у нас есть картины, которые он написал.
- О чём ты? - Нет элемента неизвестности.
Ты не думаешь: «Как это закончится?» Не поэтому смотришь картины.
Но баскетбольный матч смотрят, чтоб узнать, кто победит.
Если уже известно, что победил Джордан, ты его пересмотришь?
Да. Ты такой: «Охренеть, как он это сделал?»
Ясно. Наверное, отчасти это так.
Переходим к «Алжирским женщинам».
Чудесная картина Пикассо.
С чего начнем? Со 100 миллионов. Итак, 100 миллионов долларов.
Сто пять миллионов.
Великий Пикассо. «Обнаженная, зеленые листья и бюст». 1932 год.
Начальная цена — 58 миллионов долларов.
Почему нет? 129 миллионов. Кто даст мне 130? Возможно, 47-й.
На 92 миллионах… 93 миллиона.
Постойте. 147, видите? 147.
Девяносто три миллиона. Против вас.
Не ждите. 147, я продам ее.
Девяносто пять миллионов долларов. Последний шанс. 95 миллионов.
Достойные торги. Спасибо большое. Дамы и господа, 160 миллионов.
Итак, «Алжирские женщины» Пикассо проданы здесь, на аукционе «Кристис».
За 160 миллионов долларов.
Она ваша, продано.
В современной культуре из всех видов искусства
в каком, на твой взгляд, ощущается больше нехватки?
- Какой хуже всех? - Да.
Да.
- Это зыбкая почва. - Да, нелегко.
Где больше возможностей для надувательства?
Думаю, в изобразительном искусстве, в том, что так называют.
Это один из немногих вопросов, в котором многие со мной солидарны.
Думаю, очень многие так считают.
Настоящая афера.
Да.
- Согласен? - Согласен.
Думая о ценах и невероятной… Да, это афера.
- Об этом мы и слышим. Цены. - Цены.
Если на аукционе выставляют Пикассо — сразу мертвая тишина.
Как только молоток зафиксирует цену — аплодисменты.
Значит, мы живем в мире, где аплодируют цене, но не Пикассо.
У меня всё.
Согласен? То есть…
Они аплодируют цене. А надо — Пикассо.
- Согласен. - Какой хороший художник!
А не: «Какой хороший покупатель!»
Бац!
В молодости я часто ходила в джаз-клубы —
тогда было много отличных джазовых музыкантов.
Кажется, я видела всех великих джазовых музыкантов живыми.
- Много раз. - Кто был твоим любимцем?
- Наверное, Мингус. - Чарли Мингус?
Я хорошо его знала.
Зачем оружие?
Меня ограбили. Вломились и забрали всё сразу после переезда.
Кто тебя ограбил?
Друзья или враги? Понятия не имею.
Похоже, друг: пошел прямиком к шкатулке с драгоценностями.
Тот, кто меня знал. Кто-то… Не друг, но кто-то близкий.
Как-то он прострелил себе ногу,
потому что его жена, на тот момент его девушка, порвала с ним.
Он выстрелил себе в ногу и, истекая кровью, поднялся в ее квартиру,
чтобы показать, что она с ним сделала.
Намеренно выстрелил себе в ногу.
Я дружила с Чарльзом, потому что у его жены был журнал…
Газета. Их называли андеграундными газетами.
Она была владелицей вроде как первого журнала.
Это была сложенная вчетверо газета. Я в ней работала в 19 лет.
Она была владелицей. Так я познакомилась с ним.
Два, три, четыре.
Он был очень неуравновешенным. Очень.
Как-то разозлился на меня на съемках в клубе «Авангард».
Увидев меня, спрыгнул с эстрады, побежал по лестнице…
А он был толстый. Он не был спортивным парнем.
И мне он казался старым. Кажется, ему было под пятьдесят.
Я была молодой девчонкой. Мне было 19. Но бегала я плохо.
Он мчался за мной с криками по всей Седьмой авеню,
мы почти добежали до Канал-стрит, и тут я выдохлась.
Я больше не могла бежать и упала на улице.
А потом он… Кстати, он должен был тогда играть.
Другие участники бэнда были на сцене в «Авангарде» —
теперь уже в 20 кварталах от нас.
Я упала вот так, он тоже упал,
а потом сел, посмотрел на меня и спросил: «Пойдем поедим?»
Тогда я напомнила ему,
что у него идет съемка и люди пришли посмотреть на него.
Он был таким знаменитым едоком, что, когда он шел по Чайнатауну,
все шеф-повара выходили из подвалов и аплодировали ему.
Этим он расположил к себе мою мать.
Я брала его с собой к родителям на День благодарения.
Мама была в восторге. Он так хорошо ел.
Она сказала: «Этот Чарльз так хорошо ест».
Он не только съел несколько порций.
Он потом пришел на кухню и доел индейку.
Для большинства он был музыкальным гением.
Для мамы — отличным едоком.
- Я завтракала с Дюком Эллингтоном. - Да?
- Да. С Чарльзом и… - Где это было?
В ресторан «Рубенс». Он раньше работал всю ночь,
на пересечении 58-й и Пятой авеню.
А Дюк Эллингтон — единственный известный мне человек,
с которым считался Чарльз Мингус.
В молодости Чарльз играл в группе Дюка Эллингтона и был уволен.
А Чарльз был очень… высокомерным человеком.
Он не хотел, чтобы с ним говорили.
Он презирал большинство людей.
И единственный, с кем, как я видела, он считался, был Дюк Эллингтон.
Он был так почтителен с Эллингтоном — не смел поднять на него глаза.
А Дюк кричал на него: «Чарльз!»
«Извини, Дюк». Его как будто подменили.
Я думала: «Куда делся Чарльз?»
Значит, у каждого в жизни есть такой человек,
даже у самых высокомерных и великих.
На мой взгляд, Чарльз был великим артистом,
но для Чарльза Дюк Эллингтон был важнее.
Восхищаясь чьей-то работой, ты вбираешь в себя ее часть.
Сейчас дошло до того, что современные композиторы…
ДЮК ЭЛЛИНГТОН ЛЕОНАРД БЕРНСТАЙН
…и современные джазовые композиторы
оканчивают одну и ту же консерваторию.
Именно.
И очень сложно провести между ними границу.
Ты в этой сфере один из пионеров.
Но я не учился в консерватории.
Нет, но ты одним из первых начал писать так называемый «симфонический джаз».
У меня была консерватория в Капитолийском театре.
Точно. Именно так.
Я слушал симфонии перед фильмами.
Может, в этом и разница между нами.
Ты писал симфонический джаз, а я — джазовые симфонии.
- Люблю тебя, старик. - Типа того.
Ты видел мои запонки от Колдера?
Их одолжил мне Сэнди Роуэр, внук Александра Колдера.
Колдер сделал их своими руками.
Не создал линию запонок, как многие артисты сейчас.
Он сам сделал их.
Скорее всего, Колдер сделал их для себя.
Не для Фран. Он сделал много украшений.
В Метрополитен-музее была выставка украшений Колдера —
просто потрясающая.
Есть прекрасная биография Колдера.
Его сестра, когда ему было семь лет,
подарила ему на Рождество плоскогубцы, и он пишет об этом.
«Это лучший день в моей жизни. У меня появились плоскогубцы!»
С их помощью он делал украшения.
Думаю, он и для этих запонок их использовал.
По-моему, они великолепны.
Перевод субтитров: Екатерина Петрова