Спасибо!
Лучше думать ни о чём, Чем вообще не думать.
Ничто – это уже много.
Мы не помним ни о чём, И так как мы всё забываем,
Ничто куда лучше, чем всё.
ДЖЕЙН
Лучше думать ни о чём, Чем думать о вас.
Это мне совсем не помогает.
Будто всё в порядке, Я думаю обо всех
Тех мелочах, Что получила от вас.
ГЛАЗАМИ ШАРЛОТТЫ
Я так хотела исполнить эту песню,
потому что в ней Серж заставил меня спеть:
«Одного ты не знаешь, кстати говоря.
Тебе досталось больше, чем другому. Лучшее, что есть у меня».
Поэтому спасибо тебе, Серж Генсбур.
Ты для всех сделала?
Нужно сделать ещё 50.
Слушай, мне нравится. Это так
изысканно.
– Спасибо. – Не за что.
Я задумала посмотреть на тебя так, как никогда не смотрела
или не осмеливалась посмотреть.
Находиться с камерой перед тобой –
это, по сути, лишь предлог, чтобы смотреть на тебя.
Вот, это просто чтобы объяснить…
Хорошо.
…процесс. Ты не против?
Хорошо, но эта музыка…
Я не настолько хорошо её знаю, чтобы знать, когда она закончится.
Может, я просто…
Подождать?
Я знаю, какой вопрос хочу задать первым,
потому что я уверена, хотя ты, может, и нет:
мы обе очень скромные,
– когда мы вместе. – Да.
И я не знаю, откуда это.
Я знаю, что мы…
Я знаю, что это отчасти из-за наших характеров,
но мне кажется, что с Лу ты не такая,
и что с Кейт ты такой не была.
Да, возможно.
Но, я думаю, это потому, что
ты была довольно грозным
ребёнком.
– Но не в самом детстве? – В самом.
Очень рано.
Для меня было большой привилегией находиться рядом с тобой.
Это не было что-то…
что-то банальное.
Так что…
Хорошо начали.
Так что я действительно…
никогда не хотела сделать в отношении тебя что-то не то.
Я никогда…
не ругала тебя так,
как осмеливалась ругать Кейт.
Как люди это делают
обычно,
когда злятся.
Ты для меня была куда более загадочной,
неизведанной территорией.
Твои ответы меня всегда ошарашивали.
Ты была очень…
Ты была такой особенной,
такой скрытной. Я…
Я всё время была в неведении.
Когда тебе было…
лет 14, мне страсть как хотелось увидеть тебя голой.
Да, я сделала так с Алис, и для неё это было ужасно.
Я спросила, можно ли потрогать твою грудь.
Да, помню.
Потому что мне очень хотелось.
Но я знала,
что ты можешь неправильно это принять,
откажешься
или, хуже, – сочтёшь, что должна согласиться,
и от этого тебе будет ужасно неловко.
Но ты казалась мне такой красивой, и я хотела узнать, каково это
и как ты развилась.
Потому что в раннем возрасте ты прятала своё тело.
Ты очень быстро стала скрытной.
Я не знала, с кем ты.
Ты мне не говорила, есть ли у тебя бойфренды.
Я вообще ничего не знала.
И ты сказала:
«Да, давай».
И вот, я тебя потрогала и почувствовала себя
чуть ли не извращенкой,
оттого что спросила, можно ли потрогать тебя,
а тебе пришлось разрешить.
Я знала, что это последний раз,
когда я могу сделать такое.
И…
И я хотела тактильности.
Я попробовала так с Алис, но она не захотела.
Ты с ними очень тактильная?
Когда они были маленькими.
И невероятно естественным и сильным образом
это вернулось с Бэном,
но с Алис возникла настоящая неловкость.
Я не испытываю неловкости,
но стало неловко, потому что я чувствую, что ей неловко.
А с Джо я могу это делать наиболее свободно.
Конечно, когда они маленькие…
Это так интересно.
Они позволяют тебе наблюдать,
потому что в этом ещё нет сексуальности, ещё нет неловкости.
Мне, может быть, не понравилось бы,
если бы моя мать захотела посмотреть на моё тело.
Я не хотела,
чтобы она видела,
потому что я очень беспокоилась,
что не развиваюсь.
В какой-то момент я была выше тебя,
а теперь ты выше.
Да, я думала, что…
у нас, средних детей,
у тебя,
меня,
Алис,
есть что-то общее.
Может ли это быть узами?
Я тоже об этом думала.
И мне кажется,
что у нас некий…
– сестринский союз. – Да.
С первым у нас всегда что-то не складывается.
– Лично у меня. – У меня тоже.
Твои первые реакции так сильно влияют на них.
Не в детстве,
а в подростковом возрасте.
А характер второго ребёнка совсем не такой, как у первого.
Да.
Но…
Но мне нравилось, что я не на первом, не на последнем месте.
И в некоторых вещах остаёшься незамеченной.
Тебе кажется,
что ты более проворна.
Может, и более проворна, но мне кажется, что…
мы трое удостоились особых
привилегий от наших отцов.
Да, верно.
Но всё же я испытываю сильную зависть.
Я…
Мне кажется, у меня есть такая черта характера,
и в Алис я это тоже вижу.
– Зависть? – Да.
Следить, чтобы…
всё было поровну.
Как бы подсчитываешь.
Да, я замечала.
– Я видела… – Ты такой не была?
Нет, потому что, наоборот,
мой отец очень несправедливо всюду ставил мои фотографии.
И мне казалось, что для моей сестры
это наверняка было…
странно –
когда у тебя есть сестра, которая…
для отца всегда вот такая зеница ока.
Да, да.
У меня такое чувство, что я всё забрала себе.
И…
И незаслуженно.
Вот почему у нас такие трудности,
чувство вины из-за того,
что я на самом деле
не заслуживала его преданности.
Да.
– Мне кажется, ты занимала такое же… – Я знаю.
…место в сердце Сержа.
Фотографии были для меня кошмаром,
фотографироваться, поначалу.
Тебе это хоть немного нравилось?
Я это обожала.
– Да? – Да.
– Когда тебя фотографируют, это так стимулирует. – Да.
Это было так волнующе – музыка, обстановка, всё.
Я это обожала, потому что была совсем юной
и поэтому всегда была симпатичной.
Меня не беспокоило, что я плохо получусь.
Да.
А потом началось…
Начинаешь видеть себя.
Я в последние годы действительно постарела.
За последние, может быть, два года.
Очень сильно.
Говоришь себе: «Ничего страшного,
ведь у многих женщин, которых я обожаю,
лицо, как колено у слона».
Я себе говорила: «Я привыкну, что повсюду морщины,
вокруг рта».
А один доктор мне вчера сказал: «Но ваши губы полностью исчезнут,
если вы ничего не предпримете».
Он снял с себя маску, и я увидела, что он – предпринял.
Если я так не сделаю,
губы у меня будут плоские, как у папы, теперь припоминаю.
В какой момент становится всё равно?
По-моему, для меня этот момент уже близок.
Когда умерла Кейт, а я упала с лестницы,
я физически сильно изменилась.
Перед этим я танцевала арабески.
Я была уже не молода, но по прошествии 20 лет
– я носила всё те же платья. – Да.
А после этого я физически стала совсем другой.
– Да. – Стала…
Стала чуть полнее.
Крупнее.
Когда мы уже не можем носить те же вещи,
мы из-за этого становимся более размытыми.
В какой-то момент уже не узнаёшь себя
в зеркале.
Прикасаешься к себе – и узнаёшь себя. Но в зеркале не узнаёшь.
Поэтому…
снимаешь зеркала,
не думаешь об этом, пишешь,
делаешь что-то другое, стараешься веселить людей.
Голос не меняется,
что приятно – можно и дальше петь.
Но, откровенно говоря, в визуальном плане
лучше просто снимать очки
и тогда всё размыто и уже неважно.
Красиво.
Вижу.
Какую музыку можно включить?
Её всё равно не слышно.
– И у нас не будет на неё прав. – Да, конечно.
Поставь свою. Права у тебя.
Ужас какой!
Это будет кошмар.
– Может, Баха? – Бах? – Да?
Он нас не засудит?
Бах? Вряд ли.
Итак.
А почему у тебя сейчас короткие волосы?
Почему тебе так нравятся короткие волосы у себя и у других?
Это идеально подходило для театра «Батаклан», потому что я хотела…
избавиться от всех атрибутов
«женственности», «кукольности».
Я этого действительно хотела.
Ты как будто отбросила
– все свои предыдущие фотографии, которые мы знаем. – Да.
Чтобы перейти к чему-то другому.
Это было не так драматично, но…
но…
я хотела, чтобы люди внимательно слушали слова и то, как я пою,
и перестали обсуждать то, как я выгляжу.
Ясно.
Помню, мать говорила: «Так нормально, потому что у тебя мальчишеский вид,
но будь осторожна, потому что скоро ты можешь стать похожа на мужчину».
Я себе сказала: «Ох!
Может, она и права».
Можешь что-нибудь сказать?
Хорошо.
Как у тебя дела? Всё хорошо?
Подожди, кое-что поправлю. Вот.
Моя мама – самая лучшая.
Я слышу весь вокзальный шум.
Подожди, верну изначальные установки.
И ты различаешь все разговоры?
Это такой микрофон.
Если я направлю его на тебя,
я буду слышать твой голос лучше всего.
Что мы делаем?
Мы едем в Бретань в гости к бабушке.
Какой забавный штатив!
Он удивительный, гнётся как угодно.
Да, точно. Он как эти ДНК у Эндрю.
Действительно!
Молекулы.
А почему ты?
Бабушка, я привезла цветы.
– Чтобы посадить? – Да, привезла.
Покажешь?
Это семена!
Так…
Ипомеи. Моя мама их любила. Это будет замечательно.
Очень живучее растение.
Оставить немного для дома в Париже?
Нет, посади здесь. Будет хорошо.
Однолетние. А когда и как?
Сеять в открытый грунт, в маленькие неглубокие ямки.
Как раз для нас.
Ты не боялась рожать Кейт в таком юном возрасте?
Нет, совсем.
Я только этого и хотела.
Всякий раз, когда у меня не получалось её завести,
я приходила в отчаяние.
Бабушка, я нашла.
Нашли?
– Мы нашли заурядные вещи. – Нашли совок.
А где семена?
– Что? – Семена?
У меня в руке.
Когда твой брак распался,
тебя беспокоило, что это огорчит твоих родителей,
или ты спокойно приняла разрыв?
По-моему, мои родители поняли, они мне сильно помогли.
Они знали, что у Джона Барри уже было две жены, двое детей,
что он известный бабник,
что он способен соблазнять, и что он эгоист.
Это мой отец мне сказал, что он уехал в Рим, и не один.
– Когда я была в Альмерии. – Это он тебе сказал? – Да.
И вот, я сразу собралась,
схватила бедную маленькую Кейт,
позвонила родителям из телефонной будки,
и они мне сказали: «Немедленно возвращайся!»
Они обожали Кейт.
Мне кажется, они втайне вздохнули с облегчением.
Давай, Джо.
– Попробуй выкопать тут ямку. – Тут?
Нет, дальше.
– Тут? – Да.
Очень трудно?
Нет.
Земля совсем сухая?
Сколько воды!
Там было совсем сухо.
Бабушка, хочешь?
Да, хочу. Добавишь для меня ещё одно яйцо?
Ага.
По-моему, нужно ещё яиц.
Ф-Р-У-К-Т.
– Что? Не можешь сказать «фрукт»? – Нет!
– А «банан» или «персик»? – Запросто.
– Абрикос? – Возможно.
– А по-английски? – Не могу, ещё хуже.
– Думаешь о том водителе грузовика? – Надоело ездить автостопом.
Я видела уйму кроликов, Джо.
– Здесь? – Я видела трёх кроликов.
Нужно прийти сюда часов в восемь вечера.
Может, перед тем как пойдём в ресторан.
– А что ты их не уберёшь? – Надо бы.
Это было для качелей?
– Это были ваши с Кейт качели в Нормандии. – Да.
Я помню.
Ты знаешь, я нервничаю, когда нужно что-то выбросить.
Но оставлять это без толку.
Качелей нет, и выглядит убого.
Но в этой части сада вообще бывать не хочется.
Надо докрасить сарай.
– Но место-то непривлекательное? – Да.
– Ты согласна? Слишком… – Сумрачное.
И для качелей тут всегда как-то прохладно.
Порядок тебе, в общем-то, не нужен?
Порядок – это покой. Мне нравится, когда у других порядок.
– Да. – Но…
так как я неспособна что-то выбросить…
В Нормандии ты уже была такой? Не припоминаю.
В Париже, в моём доме в Лондоне.
– Правда? – Да.
Вот будет тебе веселье, когда будешь всё выбрасывать.
Но будь внимательна, потому что в некоторых коробках
есть вещи, письма от людей…
Мне надо будет разобрать их для тебя.
А почему ты не можешь ничего выбросить?
Для меня это очень тягостно. Думаю, это такая лёгкая болезнь.
Это весь жизненный бардак. Не знаю, как люди это делают.
Это не просто сувениры.
Выдвинешь ящик, а там горестное собрание неработающих батареек,
старых фломастеров,
детских рисунков, не помню чьих.
«ДЖЕЙН – РАДОСТНАЯ, ВОСХИТИТЕЛЬНАЯ, ДОБРАЯ, СИЛЬНАЯ»
Но с каждой вещью у тебя связаны воспоминания?
Да, даже с мусором.
У входа стоит маленький гриль.
Это была маленькая дымовая труба, которую мне купил Серж.
У неё была маленькая воронка.
Помню: дымовая труба с маленькой шапочкой.
Так вот, эта труба упала, шапочка тоже,
но остатки ты найдёшь там.
А колёсиков не четыре, а три, потому что они из плохой пластмассы.
Всё это стоит у входа, потому что я не могу это выбросить.
Когда мы отправились в Нью-Йорк
и у нас не было ничего,
было так приятно.
Приятно, когда у тебя не накапливаются вещи.
Мне нравится, когда кто-то разбирает мои вещи, выбрасывает старые провода,
пустые мешки из-под угля.
Сама я бы не смогла.
А помнишь, как Долли купалась тут и там?
Это было так мило.
Когда настанет время, делайте с домом что хотите.
– Этот дом добрый. – Да.
Даже когда живёшь тут одна, без Долли…
Ну, одной вообще невесело. Без Долли.
– Одной… – Да нет.
Даже на юге Франции.
В самых приятных местах.
У меня не получается.
Мне это трудно, так скучно.
Ездить на отдых одной – это очень скучно.
Ты когда-нибудь снимала документальное кино?
Были фильмы обо мне.
– Но ты сама снимала? – Нет.
Дело в том, что…
у меня очень чёткий подход,
но в итоге…
Я начинаю понимать то, что слышу от всех:
фильм выстраиваешь по ходу дела.
– Сценарий заранее не пишешь. – Да.
Если ты не против,
– я бы сняла как можно больше маленьких кусочков… – Хорошо.
До сентября.
Тут не уныло?
Нет, очень симпатично.
Нет, очень красиво.
Вовсе не уныло.
Здесь очень хороший свет.
Я не понимаю. В том зеркале я неплохо выгляжу.
Это лестное зеркало.
Я однажды перед ним подстриглась, потому что в нём я была симпатичная.
Правда?
Кухонные ножницы были рядом,
и я обрезáла вот так: «Ещё немножко!
Боже, какое красивое лицо!»
И на веранде зеркало тоже лестное.
Я знаю, какое.
Посмотрелась в своей комнате: «Монстр! Но уже слишком поздно».
Помнишь, как ты в первый раз приехала в Нью-Йорк?
Кажется, с Сержем. Нет, с Джоном Барри!
Не помню, над чем он работал.
А потом был Лос-Анджелес.
Но… особенно радостных воспоминаний у меня нет,
неизгладимых.
Только что я была с кем-то
как бы знаменитым.
– Да. – А я следовала за ним.
Узнала я Нью-Йорк только с тобой.
Когда Иван будет снимать свой фильм?
Сейчас.
И ты в нём будешь?
Да.
У тебя хорошая роль?
– Да. – Хорошо.
А Джо в нём будет?
В одной сцене.
И правильно. Пусть запечатлеет её такой, какая она сейчас.
– Да. – Потому что так уже не будет.
Варда была права.
– Да. – Нужно запечатлевать момент.
Очень хорошо.
Последнюю строку…
Более разговорно.
Проговорить?
– Что? – Проговаривать.
Нет, петь, более чувственно, понимаете?
Я поняла.
Прекрасно.
– Хорошо. – Очень красиво.
Если хотите, можем повторить, но для меня всё идеально.
Мне не нравится.
А бультерьера там не было?
– Нет. – Да.
Они мне больше нравятся.
Они забавные!
– Правда? – Ну да!
Особенно вот такие, пятнистые.
– Вот такие. – Они такие забавные.
Ты помогла мне выбрать.
Мне особенно понравился тот, которого ты мне показала.
Белый пятнистый, коротконогий.
Он правда забавный. Очаровашка.
Я не знаю, как это сделать.
– Насчет Ивана? – Да, я не знаю, как…
поступить по-своему,
вообще не принимая его во внимание.
А может, когда он его увидит, он ему понравится.
Думаю, да. Думаю, будет, как с Мило.
Он терпеть не мог Мило, всю эту шерсть, но в конце концов он ему понравился.
Или предоставь ему два варианта.
Так ему покажется, что это он сделал выбор.
Да, так и сделаю.
Спасибо.
Ты помнишь, как в первый раз вышла на сцену?
Я помню «Батаклан» как вчера.
Для тебя это что-то древнее?
– Да. – Ясно.
Кажется, всё это в далёком прошлом.
СИМФОНИЧЕСКИЙ КОНЦЕРТ БИРКИН/ГЕНСБУР
Дамы, я знаю, это невежливо.
Вы могли бы подписать фотографию?
У меня есть для вас книжка, мисс Генсбур.
Может быть, здесь, где нет дождя?
Да, давайте.
Вот для вас симпатичная.
Для кого написать?
Можете для моего сына Шона? Ш-О-Н.
– Ш… – Ш-О-Н.
Большое спасибо!
Я так этого жду. Я бармен. На этот вечер взял отгул.
– Спасибо. – Вам спасибо.
– Вы могли бы? – Шарлотта?
Спасибо. Как здорово!
Спасибо.
– Большое спасибо! – До свидания.
Очень жду концерта!
Я был на вашем концерте в мэрии два года назад.
– Правда? – Спасибо вам, было здорово!
– Вам спасибо. – До свидания!
Почему ты до этого не пела на сцене?
Почему ты начала так поздно?
Это было головокружительно.
До этого я всегда притворялась.
– На ТВ всё шло под фонограмму, – Да.
Более-менее неплохо.
Я, в общем, и не шевелила губами.
Я ничего особо не заучивала. Ничего не принимала всерьёз.
Но в «Батаклане»,
когда Филипп Леришомм сказал, что мне надо будет повернуться
спиной к группе и петь перед людьми…
Какая обнажённость! Какое смятение!
К тому же мой голос звучал совсем не так,
как я слышала в студии.
Филипп сказал: «С публикой он будет звучать иначе».
Я сказала…
Я сказала что-то вроде «Как ты мог мне это позволить?»
Очень симпатично.
Красный для тебя, а серый для вас.
– Ты помнишь? – Спасибо за комплимент.
Он подключён?
Крис, можно?
Микрофон для Джейн и Шарлотты?
– Да. – Да?
Шарлотта?
Это мой?
Можете подойти сюда?
Ты нас зовёшь, мы идём.
– А почему нет суфлёра? – Включим, когда она выйдет на сцену.
Почему нет суфлёра?
Не знаю, он не работает.
Секундочку.
Где микрофон Джейн?
Простите, микрофон не работает.
Теперь работает.
Джейн, чуть в сторонку.
Шарлотта, стойте там.
Не знаю, как спортсмены это делают.
Как люди выступают на премьерах,
делают впервые такие страшные вещи.
Джейн, не ходи.
Когда я играла Электру, мои глаза были сухими.
Я вообще не могла плакать, потому что меня…
так беспокоило, что обо мне думают критики.
– Да! – Это было ужасно.
Не трогательно, не волнующе.
Я окаменела от страха.
На некоторых шоу это возвращается.
И весь вечер не уходит.
Но мне кажется, что боязни сцены у тебя больше нет.
– С тех пор, как появились телесуфлёры. – Да.
Правда! Какое откровение!
Замечательная штука.
Да, гениальная. Действительно гениальная.
Впритык, но идеально.
Можно, заходите.
Удачно прошло?
– Да. – Да?
Смотри, у меня всего одна песня.
– У бабушки двадцать одна. – Я всё время пела не в такт.
И…
Ничего из этого я не помню.
Что мне делать?
В этот раз Нью-Йорк не пугает.
А в прошлый раз?
В какой-то момент
я съела всё, что было в минибаре. Все орешки…
Мне всю ночь было плохо, я вообще не спала.
– Так что я была в скверном состоянии. – Понятно.
Было очень…
И ничего не получилось.
Может быть, издалека людям не было заметно.
Я просила, чтобы мне на два вечера дали театр поменьше.
Чтобы избежать стресса от выступления в Карнеги-холле.
Карнеги-холл может получить кто угодно, главное – заполнить его.
Его можно арендовать.
Но я помню, в Карнеги-холле всё-таки было красиво.
Но весь этот напрасный стресс.
Задайте им жару! Вперёд!
Напоминаю, что это поезд TGV до Бреста
с остановками в Сен-Бриё и Бресте, где будет окончание маршрута.
Всем приятной поездки.
Ты спрашиваешь, доминантные ли они?
Думаю, можно спросить.
Они должны знать, они же видят.
Их переворачивают на спину,
и если они остаются на спине, тогда они не доминантные.
Если они не желают лежать на спине, как Дора,
тогда они доминантные.
А Долли?
Думаю, я могла бы перевернуть Долли на спину.
Ясно.
Это зависит от дрессировки.
Да.
Люди это забывают. Что эта милашка, которую ты сейчас видела,
если повезёт, будет выглядеть вот так.
А с ними пускают куда угодно, в рестораны?
Не во все.
И Долли это знала. Она видела, как я из-за этого ругалась.
Помнишь, тогда перед рестораном, с Иветт и остальными?
Я орала на таксиста, а она съёжилась у меня в ногах.
А Джо её гладила,
потому что она понимала, что это из-за неё.
Я уверена, что она это знала.
Им не нравится, когда кричат.
– Да, как детям. – Как детям.
Это же тоже ребёнок, в каком-то смысле.
Они постоянно с тобой, больше, чем дети.
Это первое, чем ты занята утром,
и последнее, чем занята вечером.
И они живут ради тебя.
Я считаю, они настоящий дар небес.
Посмотри на него! А ты считала, что Долли толстая.
Да, у этого кобеля много отличительных черт: много складок…
– Мне он очень нравится. – Да, его все обожают.
И детки у него красивые.
Такие крохотные!
Когда она родилась?
17 августа.
Значит, во вторник им будет четыре недели.
Да, потому что у меня была одна…
Но это так странно, потому что сходство…
Куда я положила свой?
– Мы знали, что она вам понравится. – Красивая мордочка.
Она свою мать точно перерастёт.
Это хотя бы по голове видно.
Вот так.
Привет, малышка.
– Хотите её подержать? – Да.
– Как она тебе? Милая? – Очень.
Родители прошли все тесты, им делали эхокардиограмму.
Мы не хотим разводить собак
с мелкими дефектами, изъянами.
У Долли была проблема с заворотом века.
Да, эктопические ресницы.
Потом ей делали операцию для дыхания,
потому что она очень плохо дышала.
Я думаю, она была слишком толстой. Мы вместе прошли через ковид,
и обе ужасно располнели.
А ваши много пукают?
– О да! – Мои пукали постоянно.
Особенно вечером, на диване, когда смотрим телевизор, – прелесть!
Мы кормим их хлебом, когда у нас гости, которых мы не любим.
Я Долли перекармливала,
поэтому теперь остерегаюсь. Потому что они любят поесть.
Обычная кормёжка плюс то, что остаётся со стола…
– Да, конечно. – Это нехорошо.
Я знаю.
Всё-таки я настроена оптимистично.
Я вообще обычно считаю, что всё сложится хорошо.
Да.
Я не принимаю ни всей серьёзности вещей,
ни всей их опасности.
Что я ещё обожаю – это твою веру в жизнь, в людей.
Не представляю, как могло бы быть иначе.
Нет, в тебе просто нет недоверия. Это здорово.
Да, и находить вещи интересными.
Мы не смотрели новости.
Чёрт!
Мы можем. Который час?
– Сейчас… – Чёрт, новости не посмотрели!
18:20.
«C dans l'air»!
Отлично!
Я частенько не чувствовала себя ответственным человеком.
Вела себя скорее как…
мать-ребёнок, подружка.
Возможно, я была недостаточно ответственной.
Другие это видели?
Нет. Они не просили.
Лулу хотела прийти?
Хотела. Она даже сделала клип,
не так давно.
Я бы сюда ни за что не пришла, если бы ты не попросила.
Да, а я не думала…
Я бы никогда не отважилась попроситься сходить сюда.
– Правда? – Да. За 30 лет.
Я полагала, что ты не захочешь.
Нет, я чувствовала, что не вправе делать это без тебя.
Что это твоё.
Что было естественно, так что – нет.
Я даже из любопытства…
не заглядывала. Но…
Всё-таки чувствуешь, что у тебя уже нет такого права.
Совсем.
Пахнет так же?
Пахнет так же.
Нет, ничего не изменилось.
Но с твоих слов мне казалось,
что тут больше пыли.
– Нет? – Нет, отнюдь.
Прямо будто…
во сне. Так странно.
Здесь стояло его пианино. Это важно, что его больше нет?
Нет,
важно то, что ты помнишь.
Но при мне, очевидно, вот этого не было и этого.
Только «Стейнвей».
Не знаю, жила ли я ещё здесь,
– потому что, когда я вернулась… – Думаю, это было потом.
А первый альбом был Baby Alone in Babylone,
он играл на пианино
и всегда клал сигарету в пепельницу слева от пианино.
Дым шёл вот так, мне прямо в глаз.
Я кашляла, делала так, а он говорил: «Теперь это тебе мешает?»
Милый Человек с капустной головой! Я была уверена, что внутри он сам.
Что, если палец отвалится, покажется кость.
Можно было представить, что он там.
Вот это мне нравится.
Очень нравится.
Она уже не такая гладкая.
Стала более шершавой.
– Потому что тут слой… – Пыли?
– Нет! – Небольшая зернистость.
Я это знала, потому что она не из гипса,
а из материала, который становился…
Он как-то позвонил мне на рю де ла Тур и сказал: «У тебя появились волдыри!»
Я говорю: «Что?!»
Это у моей статуи появились волдыри.
Ему всё сгладили.
Так что теперь она…
чистая как никогда.
Кухня!
Такая маленькая.
Вот его аптечный шкафчик.
Это я никогда не видела.
Все банки лопнули, одна за другой.
Они…
Они взорвались. Я не знала, что так бывает.
Баночки с сардинами?
Консервы взорвались.
В холодильнике я сохранила…
всё, что осталось. Шоколадки Yes.
Они, наверное, совсем сгнили.
Как доисторические вещи.
Как в Помпеях.
Да!
Кристаллизовались.
– Ты здесь повесишь ещё одну верёвку? – Да.
Будет верёвка или стекло?
– Думаю, плексиглас. – Да.
Помню, Кейт царапала снизу.
Интересно, царапины ещё видны?
Она тут царапала?
– В гневе! – Почему?
Проведи здесь рукой, почувствуешь.
– В гневе на Сержа. – Да?
Когда она была совсем маленькой, он её ругал.
Например: «Жуй с закрытым ртом».
– С ума сойти! – Да.
Моя каморка.
– Помню, у тебя тут всюду были твои бумаги, – Да.
– конфеты… – Да.
Это не изменилось.
Было очень красиво.
И люстра висела так низко.
Помню, когда мне было девять, я доставала досюда.
Едва могла коснуться.
Что-то сдвинулось?
Нет.
Да.
А без решётки…
– Куда делись стульчики? – Не знаю.
Всё исчезло.
Но почему исчезло?
Я не знаю.
Не было ни шипов, ни защитных штук,
так что мы были совсем…
– Когда звонили в дверь, Серж открывал. – Да, да.
Теперь думаешь: так странно, быть таким знаменитым
и иметь так мало преград.
Верно.
Все мои старые духи.
Не знаю, пахнут ли они ещё.
– Эти я заказала для него. – Да, пахнут.
Liu.
Откуда это, я не знаю.
– Гобелен? – Да.
Я хорошо его помню, потому что это сцены пыток.
А люди, которых пытают, улыбаются.
Все улыбаются.
Я и не замечала.
Да, вижу вспоротые животы.
Да.
Странно, провести здесь 12 лет.
Да, долго.
Очень счастливых лет.
Очень счастливых.
Как кукольный домик.
Такой крохотный.
Я хотела всё сохранить, и в то же время
я всё позабыла.
Полная амнезия о том…
– Куда всё подевалось? – Да.
Мало-помалу, что-то…
смутное.
Это стоит открыть.
– Определённо! – Да.
Это сокровище.
Конечно. Это сокровище.
Но для меня это странно, потому что кажется, что это совсем другая жизнь.
– Да. – Правда, совсем другая жизнь.
Но она не утратила своей прелести, красоты и оригинальности.
Да.
– Это как зáмок Спящей красавицы. – Да.
Правда.
Да, у меня всегда было такое чувство, что он вернётся.
В этом есть что-то от вуайеризма.
– А по-моему, хорошо, что есть такой аспект. – Да.
Ему бы это понравилось.
А с другой стороны, мне хочется это отпустить.
И говорить себе, что всё это будет жить дальше без меня.
Возможно, так будет менее мучительно.
Да.
Это будет
конец чего-то.
Ну вот.
Милая, ты молодец.
Молодец.
Ничего тебе не предлагаю, потому что это особый чай.
Нет, твой чай я точно не хочу.
«Особый» особый.
– Всё в порядке? – Подожди.
– Эту? – Да.
– Чёрт! – Она совсем маленькая.
Нет, в ней полно курицы!
– Чёрт! – Я совершенно забыла.
Поскорее бы Алис вернулась.
Она вернётся.
Конечно. Придётся немного подождать.
Думаю, мне придётся ждать долго.
Может, и нет, но…
Я не представляю, потому что у нас есть неприятная склонность думать,
что все на свете думают так же, как мы.
Я всегда думаю, что бы я сказала.
А на самом деле мы совсем не…
– Мы не одинаковые. – Это точно.
Так что…
сейчас Алис, наверное, думает:
«Шикарно! Я свободна».
Да.
Я совсем не знаю, чем она сейчас живёт.
Она живёт своей свободой.
– Вниз или наверх? – Думаю, наверх.
Береги пальцы.
Мне очень повезло, что у меня девочки, потому что они возвращаются.
Да.
Хотя у них свои отношения, свои дети.
И сколько бы лет им ни было,
они возвращаются.
И это…
такая радость.
Где же Алис?
– И правда, где Алис? – Где Алис?
– Она просыпается. – В 6 утра? Нет.
В чьих объятьях?
Итак, что тебе больше нравится?
Джо?
Дэйзи,
Руби,
Хани,
Рита,
Поппи,
Рози,
Бонни,
Шугар.
Мне очень нравится Дэйзи.
Дэйзи и Шугар тебе нравятся больше всего?
И Поппи.
Подожди, я помечу.
Мама, а тебе какие нравятся?
Те же самые.
– А Руби? – Мне очень нравится Поппи.
Тогда назовём его Поппи. Как хочешь.
Но мне кажется, что папе не нравится кличка «Поппи».
Пусть он решит?
Как хочешь.
Что мы будем делать с моей собакой?
– Научу её писать на балконе. – Их месяц нужно носить на руках.
– Даже не поставишь, чтобы попѝсать. – И их никуда с собой не возьмёшь.
Я думала, что он приклеится ко мне.
Приклеится, потому что ты будешь его носить.
И меня.
Нужно…
– Буря. – Да.
– Бедная Шарлотта. Тебе же холодно. – Мне не хватает выносливости.
Я-то более жирная.
Нет!
Как красиво!
Солнце как раз за тобой.
Если твой родился 9 августа,
а моя родилась 17 августа,
– значит, разница… – В 10 дней. – В 10 дней.
– Я думала, что больше. – Я тоже так думала.
Не знаю, нормально ли пить вино в…
Во сколько?
– Уже 18:45. – Ну, тогда…
Да, почему нет?
Я по вину с ума не схожу.
В целом?
Уже нет.
– Я раньше была большой… – Выпивохой?
Я хотела сказать хуже.
После моей болезни, думаю, это изменилось…
Да. Вкус.
Это не стоит того, чтобы болеть.
Со всеми таблетками и вообще – просто не стоит.
Тебе вообще можно?
– Тебе говорили? – Вообще-то нет.
Думаю… Мне не сказали.
Но дали странные рекомендации, например…
не есть севильские апельсины.
И мне нельзя есть грейпфруты.
И вдруг до безумия хочется грейпфрутов.
Но, что ж, прощайте, грейпфруты!
Может, потому что с ними таблетки неэффективны?
По-моему, твой друг-доктор говорит, что эффект удваивается.
Да.
А дозы очень точные.
Тебя это не утомляет?
– Нет. – Ты не чувствуешь? – Нет.
Для меня это урок
жизни.
– Да, ну… – Который я хочу получить.
Знаешь, выбор у нас невелик.
– Ну нет! – У меня не было болезненных недугов.
Мне очень повезло.
У некоторых людей рак очень болезненный, а у меня – нет.
Я потеряла сознание, и меня нужно было срочно везти в больницу,
чтобы сделать
переливание,
но это не было больно.
У тебя же ужасно болела спина.
После Кейт у меня была загадочная болезнь.
Да.
Я…
– Я орала от боли. – Как лезвия. – Орала от боли.
Так и не поняли, что это было. Я не знаю.
Но я также уверена, что мы способны на всё.
Так что…
Да, на то, чтобы что-то создать.
Наверное.
Мне так холодно.
Да, пошли обратно.
– Да. – Пошли, если ты замёрзла.
Я тебя немного поснимаю?
– Нет. – Нельзя?
Нет!
– Готово! – Получилось?
Да. У меня 1 час 21 минута.
Хочешь уже достать?
Можно попробовать?
Чёрт.
– Мне нравится этот звук! – Обожглась!
Ты как будто у алтаря.
Да.
Но осторожнее с перьями.
Потому что ты можешь себя поджечь. Осторожно!
Теперь мы такие осторожные, а раньше такими не были.
Теперь мы во всём перестраховываемся: когда прыгаешь, когда…
Мы стали намного осмотрительнее.
Вы делайте что хотите, но я, по-моему, уже на грани…
По-моему, во мне уже не осталось энергии, чтобы…
Двигаться?
Нет, не думаю.
Я очень беспокоилась, когда ты…
Правда?
Да, когда ты хотела уехать отсюда.
Я была так счастлива, что не сложилось.
Мне кажется, ты тоже любишь, чтобы ничего не менялось.
Да, это обнадёживает.
Конечно.
Мне нужно
всё переписать на вас
за семь лет до смерти.
Так что уже пора. Нет, правда.
Так было с моим отцом.
Его двоюродная бабушка умерла
на шесть с половиной лет раньше, чем должна была.
Позднее на её детях было бы совсем мало посмертных долгов.
Она умерла летом.
А должна была умереть на Рождество.
Но они сказали: «Ничего страшного, у нас есть морозильник».
Я помню эту историю.
И вот, Мод положили в морозильник,
и семейный врач был в этом замешан.
А когда на Рождество её достали,
проблем бы не было, только доктор умер.
Поэтому попросили провести вскрытие.
И сказали:
«У неё в желудке клубника!
Вы все попались!»
А они сказали: «Но у нас есть морозильник!»
Красивая история?
Как сказал бы мсье Туффе…
Да.
«Это так по-британски».
Он так говорил?
Да, когда я говорила, что так люблю своего папу,
что сделала бы из него чучело и усадила бы его на стул в кухне.
Он говорил: «Это так по-британски».
Их нужно готовить в белом вине?
Или без всего?
Можно без всего.
Если я сделаю, вы будете?
– Да. – Хорошо.
– Вам сколько? – Так, нас будет…
– Шарлотта, сколько нас? – Где-то восемь. Восемь или десять.
На восьмерых?
– Один килограмм. – Хорошо.
– Нормально? – В самый раз.
Свет уходит.
Так вдруг.
Нужно торопиться, потому что начинает…
Потому что это будет за тканью.
Не понимаю, как это будет.
Может, я выйду вот так? Тут вроде бы нет никаких…
Когда ты впервые приняла снотворное?
Когда я была замужем за Джоном Барри.
И мне кажется, папа уже давал мне, когда мне было 16.
А с Джоном Барри мне было 17.
А в 18 он вообще давал мне две, чтобы я не болтала всю ночь.
Но в 16 он давал тебе?
Нет, это мне давал папа.
Потому что у тебя была бессонница?
Да.
У меня была бессонница, когда я была ещё совсем маленькой.
Я знаю, что мне ещё совсем маленькой
семейный врач велел давать виски.
– Да? – Да. И снотворное.
– Совсем маленькой. – А в пансионе?
Там, к сожалению, ничего не было.
Ничего.
Поэтому каждый вечер в спальне:
«Кто-то ещё не спит?»
А когда никто не отвечал, когда я слышала только храп,
я переставала спрашивать, не спит ли кто-нибудь.
Значит, ты очень хорошо помнишь, как не могла уснуть.
Да, ужасно. У меня был запас детского аспирина,
который я покупала в Woolwort's, это английский аналог Prisunic,
на всякий случай.
Он помогал?
Если я принимала 3, 4, 5 или 6 – да.
А…
Когда, кажется, папа дал мне одну из своих таблеток,
это было гениально.
И после этого…
– Ты уже не останавливалась. – Нет.
Ты вообще пыталась?
Я перестала, когда забеременела…
Не тобой.
Я, кажется, принимала снотворное, но я не уверена на все сто.
С тобой я не уверена.
Я знаю, что с Лу я перестала.
И ты могла спать?
Ну, было не страшно, когда не спалось.
Да-да.
А ты можешь спать? Перед премьерой в Париже – нет.
Мне страшно. Очень страшно.
Но спать ты можешь?
Да, я всё-таки засыпаю.
Но, например, вчера я проснулась в четыре часа от тревоги.
– Из-за этого? – Да.
Не могу отделаться от этого страха.
А ты помнишь,
как ты ложилась спать с разными мужчинами, с которыми ты жила?
Потому что теперь ты привыкла жить одна.
Да.
– И у тебя есть свой распорядок. – Да.
Но с каждым из мужчин он у тебя был?
Видимо, да, но я, наверное, до ручки доводила бедного Джона Барри,
потому что я не спала, хотела, чтобы он говорил мне приятные вещи,
– чтобы он успокаивал меня. – Утешал.
– Так у меня родилась идея песни «Oh! Pardon». – Да.
Уже тогда, с Джоном. Я это прочитала в своём дневнике.
А потом, с Сержем, мы так напивались, что…
– Каждый вечер? – Мы пили столько снотворного!
Пили за троих.
Это было безумие.
Этот мне нравится!
Он очень похож на тебя.
Просто маленький «так».
Маленький щелчок.
Очень нежно.
А потом, с Жаком,
ты совсем завязала со спиртным?
Я бросила пить и…
Но снотворное я вовсе не бросила.
– Понятно. – Помню, бедный Жак…
очень страдал, потому что он жутко боялся темноты.
Поэтому он чуточку приоткрывал дверь, чтобы впустить тонкую полоску света.
А меня это бесило.
Потому что ночью у меня к тому же очень плохое настроение.
Моя кровать вся была занавешена.
– Да, точно! – Да-да!
Я уже потом поняла,
когда он мне сказал:
«Я терпеть не мог спать в темноте,
под таким тяжёлым одеялом».
Потому что я чемоданы на себя наваливала!
Почему?
– Так мне было надёжно. – Из-за веса?
Из-за веса. И я никогда не могла спать, как все, голой.
Мне нужно было надевать что-то до шеи.
Я боялась, что иначе меня ночью зарежут.
Я тоже в детстве так натягивала одеяло, из-за вампиров.
Просто Сержа это забавляло:
весь день я была голой, а ночью…
вся укутанная.
Только когда мы с Жаком расстались,
он мне рассказал, как он всё это ненавидел.
Для него это было, как находиться
в «ящике смерти». Как они называются?
– Да, гроб, сундук. – Да, точно.
Я понимаю.
Понимаю!
А утром ты любишь ещё полежать?
Даже хуже. Если дел нет,
я встаю, схожу пописать – и думаю:
«Надо просыпаться, ведь будильник прозвенел».
И тут же: «Разве сегодня кто-то придёт? Нет», и ложусь обратно.
Мне приходится выдёргивать себя из постели.
Иногда я,
если нет ни дел, ни встреч,
встаю в три часа дня.
– Правда? – Да, это так соблазнительно.
– Так соблазнительно. – Ничего не делая?
Ничего не делая.
– Это у меня началось с Кейт. – После Кейт. – Да.
До Кейт, кажется, я так никогда не делала.
Но…
Но после Кейт – да.
Просто смотрю на потолок и на обои в спальне.
Я смотрела на эту ткань
два года.
– Да? – Ничего…
Ничего не делая.
Но разве это не деморализует?
По-моему, с возрастом такое бывает у многих.
Как ты думаешь, почему вы с папой не завели ещё одного ребёнка?
Да, мы не завели ещё одного ребёнка,
хотя я надеялась, несмотря на всё,
но…
потому что я не хотела поступить с Кейт несправедливо.
От Джона Барри у меня была Кейт, у меня была ты.
И я не хотела, чтобы баланс был для неё несправедливым.
Потому что мы бы образовали новую семью.
– Ты права. – А она бы оказалась…
в стороне.
Это глупые мысли…
Нет, это так.
А теперь это занятно: иметь от каждого отца по одному ребёнку.
– Это… – Да.
В чём-то это логично.
В конце концов, да.
Ты всё ещё думаешь о том периоде?
Я так часто думала о нём…
Чувство вины сохранялось многие годы.
Сомнения, вопросы.
Когда ты вчера спросила о сне…
Если мне и трудно спать, то это потому, что я прокручиваю все эти бобины:
«А если бы я поступила иначе? Может, надо было сделать так?»
– Правда? – Обо всём. Вот только вчера!
– Да, конечно. – Постоянно.
Я завидую тем, кто, как говорят,
– спит сном праведника. – Да.
Мне кажется, я постоянно мучаюсь из-за…
– Решений? – Чувства вины.
Спрашиваю себя, может, это я была виновата,
может, надо было поступить иначе,
по поводу всего.
Но теперь чувство вины уменьшилось?
Нет, я задаюсь этими вопросами, потому что…
Вот вчера вечером я себе сказала:
«Я же не принимала снотворное, когда была беременна Шарлоттой.
Почему я сказала, что постоянно пила его,
когда была беременна тобой?»
Я смотрю на кадры с тобой на качелях и вообще…
я ничего не принимала.
Да.
Мы столько всего придумываем.
Знаешь, иногда я задумываюсь: я вообще говорю правду?
Я столько раз рассказывала эти истории, что они стали…
– Реальным прошлым. – Другой правдой.
Мы начинаем бояться правдивых историй.
И вообще людских историй,
потому что убеждаем себя, что было так,
но, может быть, всё было по-другому.
Конечно, с такими трагедиями,
– как с Кейт, – Да.
Переписываешь историю: «Если бы я позвонила ей,
если бы я потащила её с собой в турне, если бы…»
Знаешь?
Придумываешь разные версии, даже если…
это ничего не изменит. Так это бывает.
И так можно годами… возвращаться в прошлое,
гадая, случилось бы что-то по-другому,
если бы ты что-то сделала лучше.
– Да. – Конечно.
Я знаю, у меня не всё получалось хорошо с вами, с тобой и Лу.
Я недостаточно думала о вас.
То есть?
О ваших невзгодах.
Я вся была в своих.
Но это нормально.
Я долго себя за это судила.
Но, мама, это нормально.
Когда я вспоминаю,
что было после…
Ты исчезла, и это было нормально.
Мне кажется, что не все совершают такую ошибку.
И это правда, что место…
мёртвого ребёнка…
О мёртвых говорят больше, чем о живых.
– Стараешься включать их в разговоры. – Да.
Не делаешь вид: «У вас было две дочери».
«Нет, у вас было три».
И, может быть, мы ещё больше говорим о них.
И уж точно…
– возвеличивая покойных. – Да, конечно.
Поднимаешь их чуть повыше.
Да, это правда.
Уж на что я оптимистка,
и вдруг осознаёшь, что может случиться что угодно.
Ещё до того, как это случилось, я часто не спала ночами,
беспокоилась, задавала себе вопросы,
в конце концов говоря себе, что я произвела на свет три персоны,
которые когда-нибудь умрут.
Но как?
Умрёт ли Кейт от рака?
Погибнешь ли ты в автокатастрофе?
А Лу?
– Возможно всё. – Да.
И то, что меня не будет рядом, чтобы вас утешить, что меня не будет.
Я запустила вас на орбиту,
и что? Просто смоюсь?
Это…
То, что меня не будет рядом.
Хотя…
настоящий кошмар – это быть здесь.
Я не смотрела ни это, никакую из плёнок, с тех пор как Кейт умерла.
У меня огромное количество плёнок Super 8.
Мне не хватает смелости, потому что все воспоминания об отдыхе
очевидно связаны с ней.
– Конечно. – И все зимы, Рождество…
Так что я не осмеливаюсь их смотреть.
Может, мне это пойдёт на пользу.
Не уверена.
– Это как другая жизнь. – Точно.
По сути.
– Да. – Потому что это…
– Лучше не буду смотреть. – Не смотри.
Можно остановиться.
Этот документальный фильм сделал меня такой сентиментальной.
Я думаю о Джо и всех её «Люблю тебя».
Чем больше я смотрю на тебя,
тем больше тебя люблю.
Я всегда любила тебя.
Но сейчас я так ясно это осознаю.
Почему мы учимся жить без наших матерей?
Мне кажется, что в жизни мы ставим перед собой цель:
освободиться любой ценой.
Я не хочу освобождаться.
Я хочу цепляться.
Я не доверяю себе.
Почему?
Я хотела бы быть как ты,
ибо кажется, что вера в жизнь – это твоя философия.
Жить без недоверия.
Верить в человечество, в людей.
Интересоваться всем, быть рядом со всем,
со всеми,
без фильтра.
Сейчас, в моём состоянии,
мне нужно, чтобы ты научила меня жить,
научила меня снова, как будто прежде я не понимала.
Как будто до этого была репетиция.
Я боюсь твоей болезни, твоего возраста,
времени, которое не останавливается и проходит слишком быстро.
Это звучит нетактично,
но мне, что – сделать вид, что ничего не будет?
Что ты всегда будешь рядом со мной?
Что жизни без тебя быть не может?
Нам хотелось бы думать, что другим не страшно.
Что они живут спокойно, безмятежно.
Нам хотелось бы говорить об этом, но совсем не хочется.
Просто для уверенности.
Сегодня я ищу любую деталь, которая придаст мне уверенности,
которая подарит мне спокойствие, тепло.
Я нахожу их в тебе, в твоём прикосновении.
Я хочу извлечь пользу из своей удачи
и сделать так, чтобы она не кончалась.
Я не ожидала.
Прямо анфас.
Спасибо.
Ты помнишь?
Фильм ШАРЛОТТЫ ГЕНСБУР
Стены блестели, как общественные туалеты,
с участием ДЖЕЙН БИРКИН
Париж открылся перед нами, как шкатулка с драгоценностями.
ШАРЛОТТЫ ГЕНСБУР ДЖО АТТАЛЬ
Моя монашеская жизнь окончена. И вот мы, лишённые сана.
Было приятно иметь всех троих сразу.
Они тебя смешили.
Как мне это нравилось.
И даже когда вы видитесь без меня,
Когда я ухожу,
Я занимаю слишком много места.
Слишком много даже для себя.
Я хотела быть для тебя совершенством.
Я никуда не уйду,
Я не сбегу.
Если ты попросишь, я не пошевелюсь до рассвета.
Я хотела быть хорошей, чтобы меня любили,
Отважной, чтобы мной восхищались.
Я спрыгнула с поезда для папы,
Я присматривала за братом, даже когда умирала от страха.
Я жалею, что ты не видел меня ребёнком.
Я была буйной.
Я проломила брату череп сосновой шишкой.
Я спряталась на дереве и прицелилась в него,
Потому что он смеялся надо мной.
Я даже убила ради тебя.
Я стала киллером.
Я хотела быть для тебя совершенством.
Я хотела быть совершенством… для тебя.
Я так пристально смотрела на тебя в темноте.
Тебе надо было вскочить, когда ты лежал и спал.
Спи! Ты невыносима!
Ненавижу тебя.
Ты убила меня.
Ты ещё кого-то убила?
Эти трупы возвращаются по ночам, чтобы поднять тебе веки?
Тогда ты был равнодушен ко мне.
Я хотела быть той, кого ты любишь больше всех.
Нет, я не буду тебя будить от твоей эгоистичной дрёмы,
Чтобы сказать – что?